?

Log in

lo-fi photography

Отвергая технический прогресс, возвращаясь к пленке и старым, несовершенным камерам, ломография представляет собой шаг назад в развитии фотографии, хотя в этом своем ретроградстве она революционна по своей сути. Игра происходит уже не с помощью и вне техники, а в самой технике. Мы имеем дело не с копией, либо симулякром реальности, а с самой реальностью - реальностью фотокамеры и пленки.

Благодаря Лакану, мы знаем, что реальность - это то, что оказывает сопротивление, и опознаем реальность по этому признаку. Несовершенная фотокамера сопротивляется при попытке зафиксировать происходящее вокруг. Она отказывается достоверно передавать цвета, выдает эффект виньетирования, смазывает фокус, затрудняет правильную установку экспозиции и в конце концов, привносит в процесс фотосъемки случайность, брак. Сопротивление материалов указывает нам на присутствие материи, того, чего нам не хватает при цифровой съемке.

Обработка фотографий на компьютере, конечно, позволяет имитировать ломографические эффекты, но в таком случае теряется сам смысл использования "непослушного" фотоаппарата - фотоаппарата, который является автором фотографии в большей мере, чем сам фотограф.

Rameau

В конце нашего берлинского ужина фон Юкскюль вернулся к Рамо. "Вы заслуженно любите эту музыку. Она светлая, свободная, никогда не теряет изящества, но вместе с тем полна сюрпризов и даже ловушек, игровая, радостная, в ней есть и математический расчет, и сама жизнь"

Шахматное поле


Забор, еще только что неуловимо мерещившийся на обочине поля, на самой кромке зрения, вплотную придвинулся, теснит путь, наступает дощатым лезвием, срезая сухолистные плети. Дикое пятно равнины обретает форму, четвертуется углами и прямыми. Хаотичное движение упорядочивается. Направление задается. Каждая фигура получает свой ход, персональные свойства и класс. Невидимый чужой останавливает тебя в свободном падении. С появлением забора с этим покончено. Отныне только следование указателям.

У смерти

У смерти слишком легкая рука — хлоп — мгновение как дернулся ветер и захлопывается дверь гранитной плитой, в лучшем случае оставляя розовый куст с кособоким надгробием. Никаких ну еще минуточку, отмените это, я больше не буду, не хочу, не надо, пожалуйста — хлоп — и все заканчивается без реверансов, без подготовки, без согласия. Умирания не существует, есть только наносекунда смерти, всегда отсекающая тебя как лезвие.

Смерть не должна быть реальностью, мысли о смерти не должно быть. Но когда она проступает, она невыносима, оцепляет мозг ледянящим обручем, разрывает ужасающим черным зевом пелену дня. Как мне от нее отделаться, как забыть данность, что я умру, и еще хуже - что умрет кто-то наиболее драгоценный. Когда эта дрянь проходит слишком близко, должен срабатывать защитный механизм, и горе тому, у кого он ломается. В таких случаях придумывается вера в загробную жизнь, дающая аргументацию забытию. Единственно верная теория религии — это то, что истинная, ощутимая мысль о смерти невыносима.

На кладбище на Монмартре я стояла и смотрела на это надгробие, понимая, что мне после смерти достанется корявый металлический крест и вырвиглазные искусственные цветы.

Животное.

Животное пожалуй что не пропадет. Говорят, обласканные домашние собачки мгновенно погибают, будучи выброшенными на улицу. Но это животное вчера гуляло в Голосеевском парке, тырило буханки у кормящих уток детей, запрыгивало на женщин и вырывало у них изо рта зефир. Гадило много раз.
Сегодня было оставлено хозяевами на первом этаже. Долго не унывало. Стащило с дивана белое одеяло и свило себе на полу теплое и уютное гнездо.
На позапрошлой неделе украло со стола и сожрало ящик пряников, но не не получило заворот кишок, выжило и просило добавки.
Ну и последний штрих - фотография, на которой животное загорает под сентябрьским крымским солнцем, оставив хозяев в Киеве торчать за мониторами и нюхать выхлопные газы из форточки.

В меру упитанные хиппи.

Случайно вчера оказалась не на своем месте, а именно на концерте Гребенщикова. Постепенно, с осознанием того, что вместо меня можно было пригласить кого-нибудь, кому БГ не равнодушен, мне стало очень грустно. А еще вместо этого в меру упитанного хипаря, поющего о молитве и посте, на сцене мне стал мерещиться припадочный Ник Кейв, на концерты которого в СПб и МСК я не пошла и уже не пойду.

Мы свалили спустя полчаса после старта всех этих райских бубенцов и пасторальных флейт, и на пятнадцать минут позже, чем это сделали актер Остап Ступка с женой и другом. Этот Ступка довольно громко разговаривал со своим другом, что мне показалось слегка неприличным в театре. Я слышала, как он признался, что остался бы жить в Нью-Йорк-сити, если бы там нашлась для него работа. Мораль такова, что все мы люди и все хотим в Нью-Йорк.

И вот мы свалили, опять совершив ошибку, то есть оставив товарищам пропуск на четыре рыла. В то время как под театром смиренно стояли хаератые парни с рюкзаками и нечесанные девушки в длинных цветочных юбках, в надежде получить билетик. То есть, понимаете, они наверняка пришли загодя и больше часа (БГ опоздал) подпирали стены этого долбаного театра, в буфете которого продают теплую кокаколу. Кто эти люди, способные претерпевать ради одних только финальных аккордов "Поезда в огне"?

Это люди, про которых не захотел говорить БГ. В интервью моему мужу он отказался отвечать на глупый, казалось, вопрос, о том, живы ли хиппи. И, казалось, очень резонно заметил, что не нужно мыслить штампами. И вот он выходит на сцену в яркой шелковой рубахе и красной бандане, а зал наполнен всеми этими хаератыми пацанами, и все они живы, хоть они все и штампы.

Под покровом небес.

Танжер представлялся каким угодно, только не тем, чем он оказался. Мифологический локус валится размокшим картонным домиком. На первый взгляд, ничего общего с декадентской Интерзоной, где обосновались Боулз, Берроуз, Мрабет. Первое, что определяет марокканский город, это специфический запах, который спустя многие дни остается впитанным в кожу, одежду, да и сами ноздри: запах канализации, сырых стен медины, жира, на котором жарится тажин. В Танжере к этому примешивается еще и легкая рыбная вонь порта. Это не самый лучший вход в Марокко. Работники посольства, выдающие визы, удивленно поднимают брови, когда читают Танжер в анкете.


CutCollapse )

Стекло.

Зритель уходит из зала. Так выглядит самый страшный исход для истерички. Она продолжает разыгрывать свою роль уже в пустоте простой функцией своей отрешенной потребности, справлять свою безобразную требу, изобретая фикцию сцены. Но сам момент ухода зрителя опасен. Он может стать точкой сгущения, когда весь заготовленный спектакль концентрируется черной дырой безумия в одной пульсирующей наномолекуле и взрывается радикальным жестом. Я прикоснулась к стеклу, и оно распахнулось мириадами игл в угольной тишине. Ощерившись невидимым оскалом, выказало себя только быстрым осыпающимся шелестом. Сырая беззащитная плоть вышла наружу. Я поражалась и радовалась отрезвляющей способности боли, затапливая кровью комнаты, одну за другой.